Мое горе при виде мучений женщин было все же менее тех упреков, которыми я осыпал себя, когда думал, что с помощью одной трубочки с лишенного всякого вкуса лепешками я мог бы в последний момент вырвать их из рук палачей. Убийство! Я готов предстать пред божественным судом и отвечать за тысячу таких убийств. Грех! Ну, такой поступок мог бы очистить душу от пятна настоящего греха. Но если зная то, что я знаю, я и во второй раз не сделаю этого, то, клянусь небом, нет ада достаточно глубокого, достаточно пламенного, чтобы принять мою грешную, подлую душу.

Полковник встал, и его рука сжала руку профессора.

— Вы говорите здраво, — сказал он. — Вы смелый, сильный человек, знающий, что ему следует делать. Да, клянусь Господом, вы были бы мне большой помощью в случае, если бы дело приняло иной оборот. В ранние часы, до рассвета, я часто раздумывал и мучился, как мне поступить. Однако нам следовало бы уже слышать выстрелы Энслея. Пойду посмотрю.

Старый ученый снова остался наедине со своими мыслями. Наконец, не слыша ни грохота пушек, ни сигнала о приближении подкрепления, он встал и только что собрался идти на ров, как дверь быстро распахнулась и в комнату, шатаясь, вошел полковник Дреслер. Цвет его лица был мертвенный, желтовато-бледный, а грудь подымалась, как у человека, усталого от бега. Он взял со стола стакан водки и сразу проглотил его. Потом он тяжело опустился на стул.

— Ну, — холодно спросил профессор, — они не подходят?

— Нет, они не могу прийти.

На минуту, на две наступило молчание.

Оба пристально печально смотрели друг на друга.

— Все знают об этом?

— Никто, кроме меня.

— Как вы узнали?

— Я был на стене вблизи потайной калитки — маленькой деревянной калитки, выходящей в сад роз. Я заметил, что кто-то крадется между кустами. Раздался стук в дверь. Я открыл ее. Передо мной был татарин-христианин, сильно изрубленный саблями. Он прибежал с поля сражения. Его прислал английский командор Уиндгэм. Он расстрелял большинство своих патронов. Он окопался и послал за новым подкреплением с судов. Пройдет дня три, прежде чем оно может подойти. Вот и все. Боже мой! Достаточно и этого. Профессор нахмурил свои косматые седые брови.