— О чем же?

— Помните наш разговор о другой осаде — осаде Сунг-тонг… Меня он очень интересует с профессиональной точки зрения. Теперь, когда ушли дамы и штатские, вы не откажетесь поговорить об этой осаде.

— Это неприятный предмет разговора.

— Конечно. Боже мой! Это целая трагедия. Но вы видели, как я выдерживал осаду здесь. Умно ли? Хорошо ли? Достойно ли традиций немецкой армии?

— Я думаю, что большего вы не могли бы сделать.

— Благодарю вас. Но так же ли защищали Сунг-тонг? Мне очень интересно подобного рада сравнение. Можно ли было спасти его?

— Нет; было сделано все возможное за исключением одного.

— А! Значит, было упущение. Какое же?

— Не надо было допускать, чтобы кто-либо, особенно же женщины, попали живыми в руки китайцев.

Полковник протянул свою большую, красную руку и сжал длинные, белые нервные пальцы профессора.

— Вы правы… тысячу раз правы. Но не думайте, чтоб это обстоятельство не было предусмотрено мной. Я умер бы в битве, так же, как Ральстон и Энслей. Я говорил с ними, и мы порешили так, я говорил и с другими, но что поделаешь с ними. Это священник, миссионер и женщины.

— Неужели же они хотели бы быть взятыми живыми?

— Они не дали обещания принять какие-нибудь меры, чтобы предупредить это. Они не хотели наложить на себя руки. Совесть не дозволяет им сделать это. Конечно, теперь все это прошло и нечего разговаривать о таких страшных вещах. Но что бы вы сделали на моем месте?

— Убил бы их.

— Боже мой! Вы убили бы их?

— Убил бы из сострадания. Видите, я пережил все это. Я видел смерть от горячих яиц; я видел смерть в кипящем котле; я видел женщин… Боже мой… удивительно, как я еще мог спать после этого. — Его обыкновенно невыразительное лицо все передергивалось от муки воспоминаний. — Меня привязали к колу и всадили мне в веки деревянные иглы чтобы держать их открытыми.